Яркое весеннее солнышко щедро одаривало их теплом; где-то в отдалении куковала кукушка. Когда начало припекать, оба дружно принялись стягивать пальто и пиджаки, а когда держать их в руках надоело, развесили их на нижних ветках деревьев, высаженных по краю поля для обозначения границы владения.

Чтобы скоротать время, Бортот завел разговор о доме, и Литфин ответил, что ремонт фасада уже закончен; осталась лишь внутренняя отделка, которая, по его мнению, завершится лишь к концу августа. Затем Бортот осведомился, где доктор выучился так хорошо говорить по-итальянски. Тот объяснил, что вот уже двадцать лет подряд проводит здесь отпуск, а в последний приезд, в преддверии грядущего переезда, три раза в неделю брал уроки итальянского.

В деревенской церквушке двенадцать раз пробили колокола.

– Думаю, на сегодня хватит, Dottore,

Бортот бросил взгляд на участок перекопанной земли (в общей сложности не меньше трех квадратных метров), затем – на кости и усохшую плоть, разложенные на черном пластиковом листе.

– А почему вы думаете, что он был молодой? – неожиданно спросил Литфин.

Прежде чем ответить на заданный вопрос, Бортот нагнулся и взял в руки череп.

– Взгляните на его зубы, – сказал он, протягивая череп Литфину.

Но вместо того чтобы смотреть на зубы, которые, безусловно, были в отличном состоянии, Литфин повернул череп. Озадаченно хмыкнув, он уставился на его затылок. Прямо посередине, над углублением, где, по идее, должен был находиться шейный позвонок, зияло небольшое круглое отверстие. Повидавший за свою жизнь достаточно черепов, обладатели которых погибли насильственной смертью, он не был ни удивлен, ни шокирован.

– Но почему мужчина? – спросил он, возвращая череп своему коллеге.

Снова, прежде чем ответить, Бортот встал на колени и аккуратно положил череп на прежнее место. Затем он поднялся и, вытащив из кармана пиджака какой-то предмет, протянул его Литфину: